Нежные руки и сильные волны — паяра
〉〈 паяра
Выпуск третий · нейроразнообразие · 18+

Нежные руки и сильные волны

Марина Монток  ·  ← к выпуску

Мне никогда не удавалось убедиться в том, что окружающие меня люди понимают природу моих реакций. некоторые абстрактные процессы ощущаются мной, как фантомные боли, почти физические, реальные, измеримые по шкале “сильнее-слабее”. Я чувствую сдавливание в области лобной кости, напряжение и раздражающую “щекотку” внутри головы, где-то в области надбровных дуг, которая холодными импульсами перебегает от висков – полукругом – и обратно. Это боль, которую нельзя доказать или остановить лекарствами.

В эпизодах обострения ОКР и обсессивных идей я чувствую сумрак, сужение обзора, частичную слепоту. Описания ментальных состояний и явлений для меня также физиологичны, как описание шейного зажима или зудения заживающих царапин.

Как будто бы часть меня вынесена за пределы моего настоящего тела и существует параллельно – в двадцати сантиметрах, в другом измерении. Эту часть не обожжет огонь, но ей причиняют физическую боль определенные звуки, формы, реакции, действия, движения, сочетания. Иногда легкое прикосновение любимого человека (например, когда я углубилась в чтение или только пытаюсь сосредоточиться на чтении) ощущается как хлопок холодной мокрой тряпки. Вибрирующие, повторяющиеся шорохи могут ощущаться как палочки, корябающие зубы.

Это дополнительное тело вынесено вперед, оно гораздо нежнее и незащищеннее, чем основное тело. Некоторые процессы – например фокусирование или образование законченной мыслефразы – ощущаются как трансформация, как рождение и выращивание новых органов или конечностей из этого тела.

Раньше я думала, что я действительно “слишком ранимая”, “напряженная” или “тревожная” – и что решение моих коммуникативных и психологических проблем — это стараться расслабляться и относиться ко всему проще. Когда я была ребенком и еще пыталась донести до родителей реальность своих ощущений – все, что мне мог предложить папа в качестве рецепта это “будь проще – и люди к тебе потянутся”. К счастью, у меня не получалось. Даже если бы я хотела, я не могла оглушить это лишнее странное тело – непонятно как настроенный, но очень чуткий приемник, стеклянно-органическую конструкцию из желейных и железных трубочек. Я ношу это тело вокруг своего основного, и оно живет по своим собственным законам, которые я могу наблюдать, соблюдать и уважать. Но могу ли я их изменить?

Я всегда странно реагировала, когда меня перебивали. Мне не хотелось выглядеть королевой драмы, но очень часто я просто не могла схватить мысль и продолжить с точки разлома. Возможно, это связано с тем, как я отношусь к процессу мыслеобразования. Как человеку с ОКР, мне важно подразумеваемое “правильное”, закономерное развертывание идеи – у моей мысли, истории есть начало, есть цель, развитие и вывод. Этот скелетик свойственен даже моим самым коротким высказываниям, а если у меня не получается соблюсти эту “правильную”, стройную, логичную структуру, я чувствую опустошение и стыд за мертворожденную мысль. Если же развитие моей истории или идеи происходит по внутреннему закону, если она благополучно прорастает по направлению к выводу – и в этот момент мой собеседник меня перебивает – я чувствую, что мысль, как конечность дополнительного тела, резко отсекается. Разрубленная, как дождевой червяк, на две половинки, она уже не может функционировать. Этот бледный обрубок уже невозможно напитать жизнью, он потерян. Мне нужно отдышаться, мне нужно начать процесс заново по прежнему алгоритму. Иногда перебивший меня человек легкомысленно повторяет мою последнюю фразу, пытаясь поддержать и показать мне, что на самом деле он меня слушал. Только я это воспринимаю, как неуважительное тыканье палочкой в мою бедную отрубленную конечность. Начать историю заново, когда питательный дофамин потрачен, мучительно больно – потому что без него, как без крови, невозможно ничего создать. И попытка создания этого обреченного мыслеголема ощущается как заведомое предательство самой себя. Если человек мне близок, если он меня знает, я могу сказать “Извини, давай пока забудем, сейчас не хочу больше об этом, попозже может расскажу, если будет в тему”. Но чаще всего люди думают, что я “обижаюсь”. Пытаюсь преувеличить свою значимость, чтобы они продолжили уговаривать меня рассказать историю. Что это манипуляция, чтобы они почувствовали стыд за то, что они так неосмотрительно меня перебили.

А люди перебивают друг друга постоянно, мимоходом, в больших и маленьких компаниях, извиняясь или наискосок, по важным причинам, а еще потому что они сами в этот момент с чем-то пытаются совладать. Со своим дополнительным вынесенным вокруг телом, которое живет своей жизнью. Моя мысль – это ветка, которая растет обстоятельно, имеет основание, имеет листики, которые растут и тянутся вперед, их мысли – это неприрученные белки и птицы, которые носятся вокруг моей ветки, цепляют кору, хватают и пытаются оторвать листья. Их мысли – это пышная цветочная лавина, в которой нет начала и конца, только нарастающие волны ассоциаций, случайных связей, воспоминаний, образов… Им по-своему мучительно и тревожно ощущать медленность растущей идеи, они не могут ждать, ведь иначе их затопит изнутри.

В прошлом году я прилетела к подруге в Черногорию. Она звала меня, пригласила в свой дом, встретила в другом городе. Это все было подтверждением того, что она рада меня видеть и рада моему приезду. Но практически сразу же у нас начались сложности в общении. Во время длинной поездки из Подгорицы в Херцег-Нови Маша говорила очень много, и мне было интересно слушать ее, все-таки мы не виделись почти три года, но она совершенно не оставляла мне пространства для осмысления и реагирования. Приятные мне разговоры строятся по похожему сценарию. Мысль (идея, история) – реакция, продолжение, развитие новой мысли (идеи, истории) – реакция, продолжение и так далее… Я пыталась строить разговор, как обычно, но все ожидания обламывались, обещания откалывались, проекции крошились и сжимались. Я реагировала на идею и дополняла её своим опытом, но Маша на мою реакцию не реагировала. Когда я пыталась схватить кончик инициативы и рассказать какую-то свою забавную историю, меня перебивали раз за разом, и постепенно мой восторг от встречи угасал, мои дофаминовые капилляры истощались. Оставалось только напряжение, потерянность. Сценарий сломан – мне нужно время, чтобы адаптироваться и создать новый уместный сценарий. Но времени нет – новые рассказы, приколы и прикольчики обрушиваются на меня, как вода из фонтана на мраморный бордюр.

К концу дня я чувствовала себя надкусанной со всех сторон, ненужной, выброшенной. Соленое чувство потери и обжигающе горькое чувство фрустрации под языком сварились в отвратительный бульон. Довольно токсичный – и для меня, и для окружающих. Я утратила мотивацию к тому, чтобы пытаться строить общение из законов любви, и превратилась в пассивно-агрессивную версию себя, которую ненавижу. Это защита, вросшая в кожу еще в подростковые годы, когда прямое высказывание жестоко наказывалось отвержением и молчанием. Второй язык, который мне роднее других, потому что на нем разговаривали дома, а остальные языки любви я учила самостоятельно во взрослом возрасте.

Маша обрушивала на меня свою радость от встречи, спонтанность, искренность – а я, ощущая это нападением, подавлением, уклонялась от истинного намерения и вставляла, где могла, где успевала, отравленные булавочки, такие незаметные, “для своих”, чтобы доказать самой себе – нет, я все еще имею какую-то силу, я наношу урон – значит я все еще здесь. Радости такой формат никому не приносил. Я уже не могла остановиться, потому что мое дополнительное тело вибрировало от фрустрации, я чувствовала в себе дрожь, на грани с яростью, постоянное напряжение заглушало все попытки разумной части меня достучаться до раненной озлобившейся части. У меня не было пространства, чтобы подумать, не было минуты, чтобы остановиться, проглотить и переварить этот знакомый яд.

К вечеру второго дня все стало настолько ужасно, что, лежа в кровати, плача от злости, я искала в окрестностях недорогие отели. К моему облегчению, они были. В два часа ночи я уже хотела разбудить мужа и сказать, что здесь оставаться я не намерена, что я все решила и меня не переубедить, и пусть даже не пытается – и в этот момент я получила в телеграме большое сообщение от Маши. Оно показалось мне несправедливым и обидным. Зачем ты звала меня и убеждала, что я тебе симпатична, если ты пишешь мне такие жестокие вещи? Она писала о местных черногорских друзьях, которые принимают ее такой, какая она есть. Что с ними она чувствует себя видимой и любимой, а та херня, что творилась сегодня, ее не устраивает. И множество вещей, которые уязвленная я мгновенно трактовала настолько негативно, насколько было возможно.

Я долго плакала и не могла решить, как поступить. Уехать сейчас или дождаться утра. Сбежать – это одна из моих любимых тактик.

И вдруг, неожиданно для себя мне пришел в голову другой вариант решения проблемы. Не уклоняться и не прятаться, а поговорить напрямую.

Здесь наверху, на просторной террасе, ограниченной скатом крыши и бетонной лестницей на третий этаж, я чувствовала себя одновременно и в безопасности, и слишком откровенно видимой. Звуки, похожие на детский смех, доносившиеся со стороны мусорных баков на углу улицы, издавали койоты - мне об этом сказали еще вчера, но менее жуткими от этого знания они не становились. Голубые силуэты деревьев, детально прочерченные днем, сейчас нависали над линией горизонта неопределенным темным пятном. Я сидела в плетеном кресле, поджав колени, как подросток, дрожала – и от волнения, и от ночного морского воздуха.

- Ты тут? А я тебя в гостиной ждала, – сказала Маша, сдвинув стеклянную дверь и просунув голову в щель.

- А я вот тут. Уже минут десять.

Мы ничего не говорили, но почти одновременно посмотрели друг на друга и захихикали. Маша достала свою круглую металлическую пепельницу, похожую на инкрустированное марокканское зеркальце, и положила ее на стол, рядом с обычной стеклянной пепельницей.

Ощущение было как, когда ты сбежал из корпуса ночью в пионерском лагере, чтобы встретиться с подружкой из соседнего корпуса.

В этот момент я поняла, что мы попробуем друг друга понять. Я скажу, что должна была сказать в начале. Что мне важно, когда меня не перебивают и дают закончить мысль, важно, когда задают уточняющие вопросы. Маша скажет что-то, что удивит меня, но я постараюсь ее услышать и понять. Потому что я знаю, что она постарается сделать так же – для начала хотя бы услышать и понять. Мои хрупкие руки дополнительного тела не смогут научиться останавливать волны, но смогут научиться уверенно плыть.

← Все тексты выпуска