Я улыбаюсь. Один, два, три. Сейчас можно сделать перерыв, оставив уголки губ только слегка приподнятыми. "Как здорово!" — я улыбаюсь снова. "Ого, и как тебе?" — растягиваю рот, обнажаю зубы. Я улыбалась этой улыбкой сегодня утром, стоя перед зеркалом, и я улыбаюсь ею сейчас, пока курю с коллегами. Я репетирую и репетирую, каждый день она всё лучше и лучше. Сегодня она идеальна.
Я слушаю, как коллеги жалуются на начальника, жалуются на офис, жалуются на коллег, которые сейчас не с нами. Я слушаю, как они хвастаются удачным проектом, планами на Новый год, новостями из личной жизни. Я молчу, лишь изредка открываю рот, слова из него выходят короткие, отрывистые, я киваю, я качаю головой.
Недавно я решила, что мне нужно заткнуться. Вот оно — решение моих проблем. В начале месяца, только перейдя на новую работу, это случилось уже на третий день. Я первый раз вышла на площадку перед стеклянным зданием нашего офиса, все курили. “Сегодня опять крысу в подъезде встретила, и прям на этаже! Жуть”. — “А я им обычно корм оставляю”, — все вдруг смотрели на меня. Секунду была тишина. Мне хватило её, чтобы понять — я сказала что-то не то; не то, что ожидают услышать. Опять.
Если я не могу разобраться, что говорить можно, а что нельзя, то я не буду говорить. Когда меня озарило, я поразилась, как раньше до этого не додумалась. “Так что с воскресеньем?” — я не знаю, про что он говорит. “Ну, не знаю. Насть, а ты едешь?” — “Конечно, куда вы без меня!” — я жду, когда кто-то из троицы повернется, обратится ко мне. “У меня скоро руки от этого холода отвалятся”, “Что, может внутрь уже?”, “Идем, ещё за кофе забежать успеем”, — мы идём обратно в стеклянную коробку. Моя улыбка дрогнула только на долю секунды. Никто этого не заметил. Завтра она будет лучше.
"Сегодня в Городе плюс шесть градусов, ощущается как плюс два. В первой половине дня ожидаются обильные осадки", — обычно на работу я еду на автобусе, такси кажется лишней тратой денег. Этим утром всё шло не как обычно. Например, я проспала. Телефон разрядился, будильник не прозвонил.
"Мне бы твою способность всегда быть вовремя", "давно ждешь?", "ну, конечно, ты уже здесь", — список фраз можно продолжать долго, без них не обходится ни одна неделя. Ответственная. Надежная. Пунктуальная. Эти слова тоже всегда со мной — главная троица комплиментов.
Шлёп-шлёп-шлёп. Это я бегу в офис. Такси остановилось далеко: "дальше не подъехать". Я знаю, что подъехать, но не знаю, как об этом сказать, поэтому я бегу. Ногам мокро, у меня есть запасные носки в сумке, они там всегда, но обувь одна, в офисе мы не переобуваемся. Перелетаю через арык, теперь осталась только площадка перед зданием, я внутри, жду лифт, долго, далеко, бегу по лестнице, четыре-пять-шесть этажей, пропуск, где пропуск, прикладываю, хлопаю дверью, зачем так громко. Я не опоздала. Я не опоздала. Восемь часов, пятьдесят восемь минут. Ещё две минуты. Я не опоздала. Я иду к своему столу и остаюсь в мокрых носках.
"Всё хорошо? Ты утром такая взъерошенная залетела, на тебя не похоже". — “Всё хорошо, спасибо, извини”, — поднимаю голову, Дана мне улыбается. “Нужно что-то сделать?” — “Что? Нет, ничего,” — она трясет головой, чёлка падает на глаза, и она трясет головой снова — “Пойдешь на обед?” — “Да, спасибо”. Дана уходит, всё так же улыбаясь. У неё красивая улыбка. Я знаю, что она и ещё две коллеги ходят обедать в кафе через дорогу, я с ними ни разу не ходила. До обеда почти два часа. Дана не курит.
Я жду, прежде чем пойти к принтеру. Двадцать восемь-двадцать девять-тридцать. Дана сидит на своём месте через несколько столов. Встаю, иду забрать ждущую меня документацию. Мне хочется разложить сегодняшнее утро, препарировать действие за действием и понять, что произошло, но рабочий день начался не так давно и был непростительно обыденным, и я возвращаюсь к рабочему месту.
На подходе к дому меня встречает кошка. Даже по лужам её шаги беззвучны; чёрная, раньше облезлая, но теперь пушистая, с лоснящейся шерстью. Сейчас у меня нет для неё еды, но она всё равно трется об ноги, и я присаживаюсь её погладить. За обедом я почти не ела и могла захватить для кошки мясные биточки, я думала об этом. Обед прошел хорошо.
Следуя за мной до подъезда, она протискивается вперёд и ожидающе смотрит на дверь. Хочется пустить кошку погреться, ночь обещают холодную, но я не могу. “Соседи будут ругаться. Они и так ругаются, а будут вдвойне”, — убеждаю, но не верю самой себе. Приоткрываю дверь, отодвигая спутницу ногой, и проскальзываю в подъезд. Я слышу её недовольный голос позади. Я регулярно выношу ей еду, ставлю миску с водой, но кошка и сама справляется. Пару раз я находила раскиданные у подъезда перья, а недавно застала её за поеданием голубя. Я слышала, как голубей называют “летающими крысами”. Надо будет вынести ей корм.
Декабрь начался, как ему и полагается — первый снег в первый день зимы. Настоящий, такой, который не тает, стоит ему коснуться земли. За окном кафе уже вырисовываются будущие сугробы. Я обхватываю миску с супом в попытке согреть руки. Улыбаюсь. Это уже четвертый раз, когда я с ними обедаю. Дана рассказывает про свои поездки летом, она была в тропиках. Я смотрю, как морщится её нос, когда она смеётся, и как она начинает активнее изображать что-то руками, добравшись до любимого момента. Даже сейчас, зимой, на её щеках и носу множество веснушек. Не замечаю, как мои мысли давно стали утекать, и вздрагиваю, почувствовав, что руки начинает жечь. Я не видела, как Кристина переключила на меня внимание — "Почему ты вчера не пришла?” Я тоже об этом думала. После трёх обедов на прошлой неделе, в понедельник меня не стали звать. Когда сегодня меня позвали снова, я решила, что они просто хотели обсудить что-то более личное — со мной они знакомы не так давно, как друг с другом, такую причину можно понять.
Что сказать теперь, я не знаю, смотрю на Кристину с непониманием, потом перевожу взгляд на Дану в поиске ответа. “Да всё нормально, не обращай внимания, у тебя наверное были дела”, — замечаю, как взгляд Даны на секунду задерживается на Кристине, она смотрит неодобрительно. Мне не хочется создавать между ними напряжение, и я стараюсь подавить в себе неловкость. “Мне показалось, вы не звали”, — я перебираю под столом пуговицы рубашки. “Так я тебе сказала, что мы идем обедать”, — теперь моё непонимание повторяется на лице Даны. Мы молчим. Да, она так сказала. Но она не звала. “Ладно, всё нормально, не забивай голову”, — я выдыхаю, потому что больше не надо отвечать, и потому что она снова улыбается. Я тоже.
Январь ещё никогда не кончался так быстро. Я была рада вернуться на работу после праздников, а Дана каждые два-три дня жалуется, что никак от них не отойдет, хотя началась уже третья рабочая неделя. Я листаю соцсети, пока жду, когда она выйдет из туалета. Фотографии бывшей однокурсницы в ресторане — отмечает день рождения. Открываю чат, чтобы поздравить, и меня встречает череда “Поздравляю! …” — “Спасибо!” — “Поздравляю! …” — “Спасибо!” — “Поздрав…” Выхожу из чата, ничего не написав.
Мы за столиком вдвоем — не спрашиваю, знает ли она, почему Кристина не пришла. Я уже заказала еду на двоих, и пока мы ждем, слушаю новые истории Даны, у неё их всегда много. По четвергам в кафе делают ханум, Дана его очень любит. Ещё она любит кататься на лыжах. Сегодня она жалуется, что в этом году до сих пор не нашлось времени поехать. Я не умею кататься, и Дана говорит, что мне нужно научиться. "Я только на велосипеде умею", — "Нравится?" — "Что?" — "Ну, на велосипеде?" — "А, да", — "Воот! И на лыжах понравится. Тебе однозначно научиться надо. Возьму тебя в следующий раз с собой в горы". Она говорит, до конца сезона осталось не так много времени, но мы ещё успеем, зима холодная, снег задержится.
Я думаю, мне не понравится кататься на лыжах. Первым я представляю лыжный костюм. Громоздкий, съедающий тебя целиком, прилипающий к мокрому телу. Я уже ездила в горы, но это было давно, ещё в школьные годы, с семьёй. Мы не катались, даже не уверена, зачем мы туда ездили, но было хорошо. Я уходила бродить по бесконечному снегу, было бело и тихо, пока кто-нибудь из родственников не замечал моего отсутствия. В горы я хочу. Возможно, я смогу поехать, но не кататься, буду просто смотреть. Я думаю, так мне понравится. Дане говорю только то, что поехать нам надо.
Февраль затянулся. Снегу пора бы растаять, но пока он и не думает этого делать. Настало время обеда, и я наблюдаю, как Кристина одевается — заматывается шарфом, надевает перчатки. Она вот-вот уйдёт. Катаю по столу ручку. Я наблюдаю уже третий день, но сегодня надо подойти, точно надо.
Прошлые два дня я не обедала на работе, только брала снеки в автомате на первом этаже. На предыдущей работе я так постоянно делала; возможно, обедай я в кафе, задержалась бы там подольше. Может, и голова бы тогда меньше болела. Хотя врач говорил, что это она от стресса. Они так на всё говорят. “Вы часто испытываете стресс на работе?” — а кто-то не испытывает? “Вы не думали её поменять?” — конечно, думала. Сейчас голова и правда болит реже. Теперь точно решила, что это было не только от стресса.
Кристина смотрит в телефон и поправляет челку, которую примял капюшон. Она не видит, что я к ней иду. “Привет”, — “Привет”.
Молчим. Она дальше смотрит в телефон.
“Не знаешь, Дана простыла, что ли? Третий день не видно”, — “Что? Нет, она же в горы уехала”, — “В горы”, — “В горы, да. Кататься, а то сезон скоро кончится”, — в её голосе проскакивает раздражение, а я только непонимающе смотрю. “Понятно”. Стоим. “Ну, я обедать”, — “Мне пойти?”, — “А? Ну, хочешь, пошли”. Я тоже одеваюсь.
Без Даны наша единственная связь с Кристиной пропала, мы только здоровались утром и расходились каждая за свой стол. Мы идём молча, я начинаю сомневаться, правильно ли поняла её; теперь кажется, что я навязалась, но деваться уже некуда. На улице она закуривает, я тоже достаю сигарету, мы опять стоим, это ещё хуже, чем идти.
“А Дана надолго?” — “На неделю, вроде”, — “Понятно”.
"Одна?", — "С друзьями, не с работы", — “А, ну, да”.
Кристина бросает окурок в арык, я отвожу взгляд.
“А почему ты не поехала?” — “Так я не катаюсь”, — но ведь я тоже не катаюсь, — “Понятно. Я тоже. В смысле, не катаюсь”. За обедом мы говорим, что воздуху пора бы потеплеть, что новое сезонное меню не очень, что работа достала. Остаток недели мы снова только здороваемся.
Шлёп, шлёп. Переход возле моей остановки перекрашивали столько раз, что полоски краски возвышаются над землей, а между ними собралась вода. Снег наконец начал таять.
В понедельник вернулась Дана. В понедельник мы с ней обедали. И вчера. И сегодня. “Как твоя поездка?”, — “Поездка кайф! Знаешь, я думала, поздно уже ехать, а нет, там самое то сейчас”, — она рассказывает про горы, про лыжи, про друзей, показывает мне фотографии, она на них улыбается. “Тебе тоже надо съездить, покататься”.
Шлёп-шлёп-шлёп. Зеленый начинает моргать, и я спешу к противоположному краю дороги. Почти добежав, я чувствую, что нога скользит, я проваливаюсь, щиколотку колет, в кроссовок заливается вода. Я замираю, прислушиваюсь к ощущениям и пережидаю первую реакцию тела. Трогаю ногу — вроде, в порядке.
Мне надо съездить, покататься. Эти дни я ловлю себя на том, что моя улыбка опять испортилась. Она стала даже хуже, чем осенью, когда я только перешла на это место. Сегодня я ушла из кафе одна, пораньше. Сказала, что болит живот. Он действительно болел, я ничего не смогла запихнуть в себя за обедом, и теперь его сводил ещё и голод. Удобно, когда отговорку даже не надо придумывать.
Очень холодно. Я стою в арыке, вода доходит мне почти до колен. Недавно на поверхности был тонкий слой льда, но сегодня тут только вода. Я не помню более мокрого февраля. Голова налево, голова направо — если пойти туда, то арык повернёт вслед за перекрёстком в сторону дома. “Если не вытаскивать ноги из воды, будет не так холодно. Как в детстве. Как на речке”, — рассуждаю, пытаясь задобрить саму себя. Иду направо, к счастью, по течению.
Один, два, один, два. Смотрю под ноги, не отводя глаз, сосредотачиваюсь на каждом шаге. Правая нога, левая нога, правая нога, левая нога. Сначала кажется, что воды стало меньше, но потом я понимаю, что арык просто расширился. Теперь уровень едва доходит до щиколоток.
Шлёп, шлёп. Это я иду. Шлёп, шлёп, шлёп, шлёп. Это не я. Слышно эхо множества лапок. Может, лапок не так много, но стены арыка их приумножают, и они звучат со всех сторон. Я иду странной походкой, с каждым шагом потряхивая ногой. Штаны намокли и, покачиваясь в такт движениям, ритмично прилепляются и отлипают от ног. Мои попытки стряхнуть ткань только этому способствуют.
Ноги занемели и скоро я уже почти не чувствую липкую хватку ткани. Не знаю, остались ли вообще ноги. Я что-то переставляю под собой, а оно качается, шатается внизу, или впереди, само по себе, ведёт меня или следует. Шлёп, шлёп. Я не знаю, это мои ноги или лапки. Или мои лапки или чьи-то ноги.
Я первый раз поднимаю голову. Небо далеко, небо тёмно-серое. Не то чтобы сейчас бывает не серое небо, но это — слишком тёмное. И далеко. И мало. Нет, просто арык стал слишком глубоким. Он уже давно поднимается выше моей головы, не арык, а подземная дорога. Сверху тоже дорога. Поэтому небо кажется тёмным. Это просто бетон. Если прислушаться, можно услышать, как по мосту едут машины.
Шлёп, шлёп. Это не я. Мои ноги-лапки больше никуда не идут. Я лежу и смотрю на небо. Оно бывает трёх цветов — оранжевое, серое, голубое. Оранжевое небо летом. Вязкое, тягучее. Самым соком оно наливается на 40 дней чилли. Серое небо — в конце осени и зимой, когда жители начинают топить дома всем, что под руку попадет, и город окутывает серым смогом. Серое небо уютное, как тёплое одеяло холодным вечером, и от него щиплет глаза. Голубое небо — в оставшееся время.
Если повернуть голову на бок, в ухо зальется вода. Я не поворачиваю. Смотрю на небо-мост-дорогу. Слушаю гул машин и эхо арыка. Обычно голубое небо все ждут. Я не жду. Для меня оно ни то ни сё, просто переходный период между оранжевым и серым. У него нет характера или истории, или причины быть голубым. У нового, темно-серого неба есть причина. Это небо мне нравится.
Уровень воды медленно поднимается. Мысль — дать ему себя унести? Пусть подхватит, буду плыть туда, куда меня понесёт. Но я делаю усилие и поднимаюсь, иду дальше. Это не сильно отличается от сплава по течению, я почти не чувствую себя. Над головой появляется потолок, становится темнее, темнее, пока я не перестаю видеть окончательно. Чтобы идти по арыку, видеть не нужно.
Я закрываю глаза. Потом открываю. Ничего не меняется. Делаю так несколько раз. Теперь я не знаю, открыты у меня глаза или закрыты. Я не знаю, иду ли я; я не знаю, вижу ли я — тогда что от меня осталось? Одна мысль, но и она ускользает.
Если я поверну назад, я выйду туда, откуда пришла? Я не хочу поворачивать назад, я не хочу выходить туда, откуда пришла.
Шлёп, шлёп. Похоже, я не разучилась слышать. От меня что-то да осталось.
"Тебе надо в сухое место, лапы посинели уже", — может, я всё-таки не слышу. Это всё мысли.
"Не притворяйся спящей. Открывай глаза", — я открываю глаза и вижу. Арык всё ещё закрыт, но если присмотреться, то через щели проникают намёки на свет, мне их достаточно. Вот вода, вот принесённые течением банка от газировки и окурки, вот крысы.
"Пришла в себя?" — "Да".
Потом мы молчим. Я не улыбаюсь. Смотрю и разминаю лапки. Крысы ждут. Один палец, второй палец, третий. Меня не торопят. Кровь возобновляет движение, и я чувствую своё тело.
Шлёп, шлёп, шлёп. “Там подальше есть ниша в стене. В ней сухо”, — это мы бежим. Это наши лапки. Я слышу, что их еще много вокруг, по-настоящему. Я чувствую пушистым брюшком, как вода отступает, и мне становится тепло.